The Great Blue Frontier

Великий синий фронтир

Совместное эссе об океане с Уиллом О'Брайеном

Добро пожаловать 2 250 новым читателям Not Boring, присоединившимся к нам с момента прошлого эссе! Присоединяйтесь к 263 454 умным и любознательным людям, подписавшись здесь:

Привет, друзья 👋 ,

В детстве я ходил под парусом на маленькой лодке-«Санфише». Получалось у меня неплохо, но не блестяще, и это обидно: будь я чуть азартнее, я бы участвовал в гонках против соседнего городка, в команде которого была юная Тейлор Свифт.

В 16 лет я стал пляжным спасателем — пожалуй, лучшая работа на свете для шестнадцатилетнего, — и держался за неё следующие четыре лета. Я не был ни выдающимся пловцом, ни выдающимся гребцом, но бегал достаточно хорошо, чтобы это компенсировать, поэтому меня оставляли. За те летние сезоны я полюбил фильм Уэса Андерсона The Life Aquatic with Steve Zissou, который был основан — вплоть до красной вязаной шапочки — на жизни Жака Кусто.

Всё это к тому, что, хотя я проводил много времени у океана, отношения с ним у меня были как у туриста. Я наслаждался им, плавал в нём, ходил по нему под парусом, а потом возвращался в реальный мир, где меня ждали уроки, а со временем и настоящая экономика.

Именно так, утверждает Уилл О'Брайен, мы все до сих пор обращались с океаном. Мы приходим, исследуем или эксплуатируем — и возвращаемся на сушу. Но, по мнению Уилла, дальше с океаном мы будем обращаться иначе. С помощью Ulysses, The Ocean Company, сооснователем и президентом которой он является, Уилл намерен помочь построить инфраструктуру, которая позволит относиться к океану как к постоянной части экономики, а возможно, и как к новому дому для человечества. Так, как когда-то думали наши бабушки и дедушки и JFK.

С тех пор как мы познакомились с Уиллом два с половиной года назад, он стал одним из моих любимых собеседников в технологической сфере — мы говорим обо всём, от вездесущности ирландцев до религии, инопланетян и вертикальной интеграции. Я давно просил его перенести свой дар красноречия на бумагу вместе со мной, и теперь, когда компания успешно привлекла $46M от группы инвесторов во главе с a16z American Dynamism, у него наконец нашлось на это время.

Примечание: not boring capital не является инвестором Ulysses, но я её большой поклонник.

В этом совместном эссе Уилл рассказывает историю будущего океана, которую я никогда прежде не слышал, прежде чем доказать, что океан — это последний великий фронтир и одна из величайших экономических возможностей, доступных человечеству. Это приключение, и, словами Стива Зиссу, «любой, кто хочет присоединиться, более чем желанный гость».

Так что включайте самый недооценённый саундтрек 2000-х…

И давайте приступим.

Сегодняшний выпуск Not Boring представляет вам… Framer

Запускайтесь быстро. Проектируйте красиво. Создайте сайт своей компании на Framer.

Framer помогает командам проектировать, собирать и запускать маркетинговые сайты с молниеносной скоростью. С возможностью публиковать сотни CMS-страниц в один клик, работать в глобальном масштабе с бесшовной локализацией и даже размещать единый контент сразу на нескольких доменах, команды ещё никогда не могли выпускать так быстро. Компании вроде Miro, Bilt и Perplexity доверяют Framer, чтобы достигать:

Скорость без хаоса: выпускайте страницы и обновления быстрее, не превращая сайт в хрупкий набор разовых костылей.Меньше зависимостей: выводите рутинную работу по бренду и маркетингу из очередей продуктовой разработки.Промышленный фундамент: запускайте настоящие маркетинговые системы (CMS, SEO, оптимизация производительности) с управлением и совместной работой.

👉 Создайте сайт своей компании на Framer уже сегодня

Великий синий фронтир

Вместе с президентом Ulysses Уиллом О'Брайеном

Смерть океанской мечты

В 4 утра 17 февраля 1969 года Берри Кэннона опустили на 610 футов под поверхность Тихого океана в стальной капсуле для транспортировки персонала, чтобы он провёл ремонт «жёлтой подводной лодки» ВМС — Sealab 3. На такой глубине обычный воздух становится для человека токсичным, а азот может вызвать бред, поэтому Кэннон дышал вместо него гелием. Гелий сохраняет ясность ума, что было кстати для Кэннона. Он бодрствовал уже двадцать часов подряд. К несчастью, гелий ещё и отнимает тепло у тела в шесть раз быстрее, чем воздух. Это была проблема. Именно тем утром обогреватель капсулы был сломан.

Неважно. Кэннон, один из величайших морских первопроходцев в истории, держался на амфетаминах и убеждённости. Когда капсула достигла дна, он нырнул через люк в открытую воду и поплыл сквозь кромешную тьму к протекающему подводному жилому модулю. Этот модуль, по убеждению ВМС США, должен был стать первым постоянным плацдармом человечества на дне океана.

Это был рутинный ремонт — насколько вообще бывают рутинными ремонты глубоководных модулей. За одним исключением: в патроне-поглотителе CO₂ ребризера Кэннона не было барализма. Он этого не знал. Никто не знал. На экране телемонитора наверху капитан Джордж Бонд наблюдал, как Кэннон грациозно плывёт, — а затем увидел, как тело Кэннона внезапно резко переломилось.

«Всякий раз, когда вы видите резкое движение у ныряльщика, — скажет Бонд позже, — вы понимаете, что он в беде».

Берри Кэннон был мёртв. А вместе с ним умерли и планы Америки покорить океан.

Пять месяцев спустя Нил Армстронг ступил на Луну, исполнив одно из самых амбициозных обещаний JFK. Прошло более полувека, и имя Нила Армстронга знают все.

Но никто не помнит человека, погибшего в попытке жить на морском дне. Не помним мы и океанскую мечту, которую он олицетворял.

Я вырос в графстве Корк, на южном побережье Ирландии, и каждое лето проводил в Гарреттстауне, прыгая с пирса или скал, катаясь на бодиборде и вытаскивая крабов из приливных луж, или выходя в море на лодке с отцом ловить макрель. Я любил океан так, как любишь что-то прежде, чем поймёшь его. Его фактуру, холод, его бескрайность. Ребёнком я любил ещё и исследователей. Особенно Стива Ирвина. Он не был «человеком океана», но в нём была та энергия отчаянного первопроходца, та готовность просто полезть туда и во всём разобраться. Думаю, я всегда полагал, что кто-то разбирается и с океаном, что где-то есть Стив Ирвин Глубин. Что кто-то там, внизу, картирует его, понимает его и защищает.

Повзрослев, я понял, что никого там нет.

Поэтому я сделал океаны делом своей жизни. Только за последние несколько месяцев мой офис кочевал между Вашингтоном, Сан-Франциско, Лос-Анджелесом, Лондоном, Западной Австралией, Мэном, Виргинией, Флоридой, Новым Орлеаном и Сан-Диего. Я делал бы это бесплатно; я бы, пожалуй, даже сам приплачивал за это. Но, живя воплощением своей детской мечты, я обнаружил, что океанская экономика — это что-то вроде затонувшего сокровища, которое лежит на дне моря и ждёт любого, кто окажется достаточно бесстрашным, чтобы пойти и взять его.

Сегодня я раскрою вам секрет, который обнаружил там, внизу: крупнейшее владение Земли и её последний великий фронтир — это и её величайшая экономическая возможность.

Два фронтира

В 1960-е Америка была страной, мечтавшей в полный голос. Оптимизм можно было ощутить на вкус в воздухе — и в море.

Большинство из ныне живущих так и не узнали, насколько важным было освоение океана для того будущего, которое воображали наши бабушки и дедушки. Американцы фантазировали об исследовании океана точно так же, как о полёте на Луну. Великий синий фронтир захватывал их не меньше, чем космическая гонка.

На Всемирной выставке 1964 года в Нью-Йорке аттракцион GM Futurama II провёз более 26 миллионов посетителей мимо картины ближайшего будущего. Рядом с лунной базой и антарктической метеостанцией гости видели нефтяные вышки на дне океана, подводные поезда, везущие минералы к берегу, и «Отель Атлантида» — подводный курорт, вокруг которого отдыхающие путешествовали в разнообразных персональных кислородных аппаратах.

Океан стоял рядом с Луной в американском воображении и сулил ничуть не меньше: еду и жизненное пространство для быстро растущей страны, минералы и энергию для бурно развивающейся промышленности и преимущество в холодной войне.

Президент Джон Ф. Кеннеди ясно видел проблему. «Мы знаем меньше об океанах у наших ног, откуда мы вышли, чем о небе над нашими головами», — сказал он Национальной академии наук в 1963 году.

Его администрация пыталась сократить этот разрыв с самого начала. В письме Конгрессу в марте 1961 года он призвал к «национальным усилиям в океанографии», предупредив, что «знание океанов — это нечто большее, чем любопытство: от него может зависеть само наше выживание». Бюджетный запрос Кеннеди на 1962 финансовый год почти удвоил федеральные расходы на океанографию, профинансировал десять новых исследовательских судов и впятеро расширил береговую инфраструктуру. Двумя годами позже он направил в Конгресс десятилетний план на $2 млрд под названием Oceanography: Science for Survival и поручил ВМС начать программу SEALAB — программу подводных жилых модулей, прямо задуманную как ответ морского дна космической гонке.

Президент Кеннеди поставил океан рядом с космосом как двойные фронтиры американских амбиций и равные по значимости национальные приоритеты, и его амбиции подкреплялись действиями.

Пока Кеннеди убеждал американцев в важности океана как государственного приоритета, французский морской офицер, исследователь и режиссёр Жак Кусто очаровывал их у них дома.

Кусто был соавтором изобретения современного акваланга и одним из самых известных людей в мире. Он построил Conshelf — серию подводных жилых модулей, где команды ныряльщиков жили неделями на морском дне. Conshelf II, построенный в Красном море в 1963 году, по сути был подводной деревней: конструкцией в форме морской звезды на глубине 33 фута со спальнями, кухней, горячим душем и телевизором.

Попугай по кличке Клод служил детектором углекислого газа. Если Клод падал с жёрдочки, значит, воздух был плохим. Свистеть было нельзя из-за гелия. Спички не загорались, хотя команде всё же удавалось прикуривать сигареты. Игристое вино под давлением выдыхалось. Жареная еда была под запретом, потому что жирные испарения нельзя было очистить из воздуха.

Документальный фильм об этой деревне, World Without Sun, получил «Оскар». The Undersea World of Jacques Cousteau выходил в прайм-тайм на американском телевидении с 1966 по 1976 год. Океан был массовой культурой, оскароносным кино и телевидением прайм-тайма. Он стал неотъемлемой частью народного воображения.

Одновременно ВМС США строили постоянную подводную инфраструктуру с той же серьёзностью, с какой армия возводила форты по всему американскому Западу. Их программа SEALAB состояла из трёх всё более глубоких подводных модулей, призванных доказать, что люди могут жить и работать на дне океана в течение длительного времени. Мы собирались заселить океан. На SEALAB II астронавт Скотт Карпентер, один из первоначальной «Меркурианской семёрки», провёл под водой 30 дней подряд, став единственным в истории астронавтом-акванавтом.

К концу 1960-х более 60 подводных жилых модулей усеивали морское дно по всему миру: Hydrolab, Helgoland, Tektite, Aquabulle, Hippocampe и десятки других.

Дети хотели стать акванавтами так же, как хотели стать астронавтами. Океан был национальной одержимостью наравне с Луной.

А затем, примерно за пять лет, всё это умерло.

SEALAB приостановили сразу после гибели Кэннона. ВМС, которые могли вкладываться в будущее в мирное время, были втянуты во Вьетнамскую войну. Даже Жак Кусто — человек, сделавший для доказательства того, что люди могут жить под водой, больше, чем кто-либо из живущих, человек с непревзойдённым культурным авторитетом во всём, что касалось океана, — переключился с исследований на активизм. В 1973 году он основал Cousteau Society, чтобы защищать и сохранять океаны, а не исследовать и заселять их.

К моменту Саммита Земли в Рио в 1992 году его прозвали «Капитаном Планетой». Америка в каком-то смысле всегда следовала за Кусто в вопросах океана. Когда он исследовал — нам хотелось исследовать. Когда он сказал «защищать» — океанская политика и приоритеты финансирования выстроились в ряд. Последовавшее регулирование, включая Закон о защите морских млекопитающих, UNCLOS, мораторий IWC на китобойный промысел и Договор об открытом море, было по отдельности важными мерами защиты, отвечавшими на реальные экологические кризисы, требовавшие нашего внимания. Но их совокупный эффект, усиленный культурной переориентацией Кусто, привёл к коллективному сдвигу в том, как мы воспринимали океан как область для строительства. За одно поколение любое предложение о постоянной деятельности в океане стало по умолчанию вызывать презумпцию вреда.

В 1960-е Америка нацелилась на два фронтира. К 2010-м мы фактически застопорились в этих надеждах. Мы высадились на Луну, слетали туда ещё несколько раз, а потом решили смотреть себе под ноги. От заселения океана мы отказались вовсе.

Но мы возвращаемся на Луну — и на этот раз чтобы её заселить. Прямо в этом месяце астронавты Artemis II облетели Луну впервые с 1972 года — важный шаг к заселению. Администратор NASA Джаред Айзекман изложил план начать строительство постоянной базы в 2028 году — миссию, ставшую возможной благодаря прогрессу в коммерческом космическом секторе за последние два десятилетия. Мы станем межпланетным видом! Луна должна быть штатом, говорят эксперты.

Пора заселить и океан.

Этот забытый фронтир ничуть не менее важен экономически и геополитически, чем космос; на самом деле он и больше, и стратегически более насущен. Из-за нашей забывчивости океан превратился в дикую и беззаконную область, чей потенциал на благо человечества дремлет, область, которой злоупотребляют те, кому нет никакого дела до защиты или сохранения.

Что происходит с забытым фронтиром

В 2015 году деревянная рыбацкая лодка прибилась к берегу Японии с останками своей команды. Затем приплыла ещё одна. И ещё. В последующие несколько лет сотни таких «лодок-призраков» прибивало к японским пляжам — небольшие деревянные суда, многие из которых несли лишь кости и истрёпанные северокорейские флаги.

Следователи в конце концов собрали историю воедино, и она оказалась скорее трагичной, чем сверхъестественной. 900 китайских судов дальнего рыболовства зашли в северокорейские воды в нарушение санкций ООН (санкций, которые сам Китай подписал и проигнорировал), вычерпывая запасы и оттесняя местных рыбаков всё дальше и дальше в открытое море на лодках, не приспособленных для него. Эти рыбаки умирали от голода в море, а их лодки дрейфовали на восток, пока их не ловила береговая линия Японии. Никто не остановил китайский флот и никто не спас рыбаков, потому что там не было никого, кто мог бы остановить или спасти.

Исследование 2024 года в журнале Nature показало, что три из четырёх промышленных рыболовных судов невидимы для публичных систем отслеживания — что дико для современного общества, отслеживающего всё на свете.

Вспомните, какой переполох поднялся, когда пропал рейс MH370, — ведь самолёты, в отличие от рыболовных судов, просто так не пропадают. В прошлые выходные я говорил с человеком, попавшим в ужасную автокатастрофу на канадском шоссе в 1994 году; его правую ногу и бедро раздробило, но он выжил, потому что вертолёт прибыл и доставил его в больницу за пять минут. В воздухе и на суше мы отслеживаем своих людей и критически важные объекты с поразительной точностью.

Но океан так не работает — во многом потому, что у нас нет инфраструктуры, которая сделала бы мониторинг возможным. Так что мы вроде как сдались. Две трети океана находятся вне юрисдикции какой-либо страны, и нет ни полиции, ни береговой охраны с глобальным охватом. Не зря во стольких фильмах об океане герои оказываются затерянными в море в надежде, что кто-нибудь на них случайно наткнётся.

В результате мы часто обнаруживаем суда, творящие нечто дурное, слишком поздно. Флотилии из сотен китайских судов ловили на незаконном промысле у побережья Эквадора, прямо на границе Морского заповедника Галапагосских островов, одного из самых экологически уязвимых мест на Земле. В 2017 году Эквадор перехватил единственное судно, Fu Yuan Lu Leng 999, на борту которого было 6 000 акул, многие из них — исчезающих видов, выловленных в водах Галапагосов. Рабочих на судах дальнего рыболовства удерживают годами, отбирают паспорта, в условиях, которые отвечают всем определениям рабства.

Невозможно узнать, сколько незаконных судов остаётся незамеченными, потому что бо́льшая часть океана остаётся без наблюдения, и чем глубже под поверхность мы уходим, тем меньше у нас представления о происходящем. Если человечество картировало 100% поверхности Марса — планеты без известной жизни, до которой 140 миллионов миль и семь месяцев пути (если правильно подгадать), — то дно океана мы картировали лишь на 27% современным сонаром, причём бо́льшая часть этого — грубое, низкого разрешения.

«Если просто посмотреть на размеры океана, — недавно сказал Боб Лазар (да, тот самый Боб Лазар) Джесси Майклсу, — там внизу можно спрятать целую цивилизацию. Особенно если она невосприимчива к воздействию океана. Нужно просто быть на глубине. Мы их никогда не найдём».

Хотя мы не можем ни подтвердить, ни опровергнуть существование подводных цивилизаций (кроме разве что Атлантиды), факт в том, что пространства там определённо достаточно, а видимости — достаточно мало, чтобы это сошло с рук. Океан непостижимо огромен, и мы ещё даже не начали постигать, что творится на всех тех морских саженях в глубине.

Это, как предупреждал президент Кеннеди в 1963 году, нечто большее, чем вопрос любопытства. От этого может зависеть наше выживание — или по крайней мере наше процветание.

Шестьдесят три года спустя мы так и не вняли его словам и не воспользовались возможностью. Океан покрывает 70% нашей планеты, несёт 99% нашего интернет-трафика и 80% нашей торговли. В нём содержится больше критических минералов, чем во всех известных запасах на суше. И обо всём этом мы по-прежнему знаем критически мало.

Целых 91% видов океана остаются неизвестными науке. Когда исследователи секвенируют ДНК из глубоководных осадков, они не могут сопоставить её ни с одним известным организмом ни по виду, ни по таксономической группе. Крупнейшая библиотека биологической информации на Земле фактически не прочитана. Велика вероятность, что в этой библиотеке есть хорошо укомплектованная аптека.

Морские организмы уже дали нам зиконотид (обезболивающее в 1 000 раз мощнее морфина, из яда конусной улитки) и трабектедин (противораковый препарат, из морского асцидия). Похожая на инопланетянина медуза Aequorea victoria снабдила исследователей зелёным флуоресцентным белком (GFP), за который они получили Нобелевскую премию по химии 2008 года и который теперь «позволяет учёным отслеживать, среди прочего, как раковые опухоли образуют новые кровеносные сосуды, как болезнь Альцгеймера убивает нейроны мозга и как заражённые ВИЧ клетки производят новые вирусы».

Предположительно, есть и многое другое в тех остальных 91% морских существ, которые нам ещё предстоит открыть. Если ИИ для биологии ограничен данными, то у нас в океане есть целая библиотека этих данных.

Любящему знание народу есть что открыть там, в глубине, так что… давайте просто пойдём и выясним, что ещё там есть. Давайте отправим туда людей и приборы и начнём вмешиваться.

Увы, вмешиваться нечем, потому что мы так и не построили ничего, что могло бы вмешаться, и слушать почти нечем, потому что мы дали своим ушам сгнить.

Ещё в 1950-е, когда у страны были водные амбиции и враг в холодной войне, об которого их можно было оттачивать, ВМС США построили засекреченную сеть подводных гидрофонных решёток под названием Sound Surveillance System, или SOSUS. Используя глубоководный звуковой канал, или SOFAR-канал, SOSUS могла отслеживать советские подлодки на огромных пространствах Тихого и Атлантического океанов. Отдельные станции прослушивания могли уловить подлодку через целые океанские бассейны за тысячи миль.

Оказалось, SOSUS могла отслеживать и китов. Когда её частично рассекретили в 1990-е, морские биологи осознали, что ВМС нечаянно собирали богатейший массив данных по биологии океана из когда-либо собранных. Там были записаны извержения вулканов, сейсмические события, песни китов, миграции видов и, в 1997 году, «Bloop» — таинственный звук, который до сих пор не получил полного объяснения…

Но холодная война закончилась в 90-е, и к тому времени наши океанские мечты уже давно умерли. Правительство США рассекретило SOSUS, отметило её научный вклад, а затем урезало финансирование. Часть активов влили в другую программу, IUSS, множество гидрофонных решёток перевели в режим ожидания, а станции в таких местах, как Бермуды, Адак и Кеблавик, закрыли.

Сегодня наше крупнейшее усилие по наблюдению за океаном — это сеть из 4 000 роботизированных буёв под названием Argo, 27-летняя «жемчужина систем наблюдения за океаном». Каждый из 4 000 буёв мониторит площадь больше Португалии, всплывая раз в десять дней, чтобы передать единственное измерение температуры. Развёртывают их вот так…

Или вот так…

Вся программа финансируется налогоплательщиками. И, несмотря на то что она обходится всего в шесть центов на американца в год, эти 4 000 буёв сейчас генерируют больше данных о подповерхностном слое океана каждый месяц, чем вся остальная наблюдательная сеть вместе взятая. Argo — это здорово, но это куда больше приговор состоянию нашей осведомлённости об океане, чем повод восхищаться системой.

К тому же Argo может только наблюдать — ровно как SOSUS могла только слушать. Если буй обнаружит химическую аномалию, биологический коллапс или опасную тенденцию, на мили вокруг не будет ничего и никого, кто мог бы отреагировать, — примерно так же, как термометр может сказать вам, что у вас температура, но ни черта не может с этим сделать.

Вопрос в том, почему в эпоху технологических чудес океан остаётся во тьме.

Океан — доиндустриальный

Фронтиры покоряются, когда на их покорении можно заработать, а технология для покорения жизнеспособна.

Президент Томас Джефферсон отправил Льюиса и Кларка на запад, чтобы отвоевать торговлю мехом у канадцев и наладить торговые пути. Золотоискатели сорок девятого года шли искать золото. Это были рискованные и потенциально крайне прибыльные экспедиции, и когда они окупились, Америка построила железную дорогу, чтобы связать Запад с цивилизацией.

Железная дорога означала, что обычные люди, а не только смелые или отчаянные первопроходцы, могли обустраивать свои дома, семьи и бизнес на Западе, и она сделала возможными новые отрасли: животноводство, добычу полезных ископаемых, товарное сельское хозяйство, города и посёлки. Железная дорога индустриализировала Западный фронтир.

Нечто похожее произошло в космосе — области, доступной лишь национальным правительствам и горстке отважных телекоммуникационных пионеров в поисках огромных богатств, пока SpaceX не обрушила стоимость запусков. До SpaceX крупнейшие спутниковые группировки измерялись десятками. Сегодня у SpaceX более 10 000 Starlink на орбите; над Джеффом Безосом подшучивают за то, что он запустил «всего лишь» пару сотен спутников.

Многоразовые ракеты — это космическая железная дорога, и на них летят сотни компаний, стремящихся попасть в космос и остаться там. SpaceX индустриализировала космос, и последствия этой индустриализации только начинают ощущаться.

При всех исследованиях и торговле, что мы провели там, у океана никогда не было такого момента. Мы ловили в нём рыбу, прокладывали кабели по его дну, бурили в нём вышки, втыкали в него ветряки, гонялись по нему вокруг света и перевозили по нему грузы, но никто так и не разгадал экономику работы внутри него — широко и постоянно, как в целостной области. Океан до сих пор работает по экспедиционной модели образца 1800-х, которая отправляет дорогих людей на дорогих судах в дорогие кампании, а затем возвращает их на сушу.

Есть слово для фронтира, у которого ещё не было такого момента. Океан — доиндустриальный.

Индустриализировать фронтир — значит превратить его из места с отраслями в нём, которые исследуют и оппортунистически добывают, в место, построенное для поддержки отраслей — постоянно, экономично и в масштабе.

Индустриализированный фронтир — это платформа, а не череда проектов. Каждый новый элемент инфраструктуры удешевляет следующий и открывает виды деятельности, которые прежде были невозможны. Индустриализированный фронтир даёт сложный, накопительный эффект.

Железная дорога индустриализировала Запад, а SpaceX делает то же для космоса. Океан пока не индустриализировал никто.

Если мы хотим обрести власть над океанами Земли и правильно распоряжаться ими, нам нужно сделать океан местом, где может процветать промышленность.

Создание большей промышленности в океане снизило бы преступность, углубило бы наше понимание родной планеты, ускорило бы научные открытия, развило бы существующие морские отрасли и породило бы совершенно новые, разблокировало бы ресурсы, буквально лежащие на дне, и, как ни парадоксально, стимулировало бы наше бережное отношение к нему.

Заметка о промышленности и окружающей среде

У индустриализации грязные коннотации. Читая это слово, вы, возможно, представляете себе дымящие трубы или, хуже того, перепачканные сажей лица малолетних фабричных рабочих.

Я бы возразил, что индустриализация новых фронтиров была одним из самых мощных двигателей человеческого прогресса. Поэтому хочу рассказать вам, как я думаю об индустриализации океана при его одновременной защите, — ведь именно с желания защитить его, восстановить его и началось это моё путешествие.

Когда мы основали Ulysses, мы поставили себе целью помочь восстановить океаны, используя подводных роботов для более эффективной пересадки морской травы. Луга морской травы покрывают менее 0,2% дна океана, но накапливают до 18% углерода океана, поддерживают примерно пятую часть мирового рыболовства и сокращаются примерно на 7% в год с 1990-х. Это значит, что за последние несколько десятилетий мы потеряли примерно треть всей морской травы в мире. Восстановление этих лугов — важная часть возвращения океанам их жизненной силы.

Эта работа уже ведётся во Флориде, Виргинии, Западной Австралии и на Большом Барьерном рифе. Однако, заходя в океан, мы поняли несколько вещей.

Во-первых, мы поняли, что инфраструктуры, которая нужна нам, чтобы делать восстановление хорошо, не существует. Нам пришлось бы вертикально интегрироваться и построить бо́льшую её часть самим. Вскоре мы осознали, что инфраструктура, которую нам предстояло построить, — это ровно то, что нужно и всем остальным, кто работает в океане. Об этом мы поговорим ниже.

Во-вторых, между индустриализацией XIX века и современной океанской индустриализацией есть большие различия, главное из которых — разница между двигателями внутреннего сгорания и электрическими машинами. В отличие от тех фабрик или даже современных морских судов, наши аппараты не будут выделять дым или смог. Они работают на электронах и не выбрасывают выхлоп или парниковые газы во время эксплуатации. Это мы тоже обсудим.

В-третьих, мы поняли, что, расширяя наши экономические амбиции, мы заодно усиливали и экологические. Я только что показал вам, как выглядит доиндустриальный океан. В нём есть рабство, перелов, вымирание целых видов и неведение о бесконечных горшках с золотом. Доиндустриальный океан не означает нетронутый океан; он означает лишь, что трогают его пираты. Коммерция приносит закон и порядок, пусть и из эгоистичных побуждений, но у этого закона и порядка есть положительные внешние эффекты. Сегодня вас гораздо менее вероятно убьют в салуне на Диком Западе, чем убили бы в 1826 году. Мы убеждены, что, индустриализируя океан, мы стимулируем его защиту и восстановление.

Океан слишком ценен, чтобы оставлять его пиратам.

Как индустриализировать фронтир

Итак, если мы хотим индустриализировать океан, как нам это сделать? Похоже, фронтиры проходят на пути к индустриализации четыре стадии.

Открытие → Экспедиция → Прорыв доступа → Индустриализация

Открытие доказывает, что фронтир реален и достижим. Экспедиция исследует его, картирует и находит ресурсы, ради которых стоит идти, но делает это эпизодически и дорого (или незаконно). Плоды экспедиции стимулируют разработку прорыва доступа: технологии, резко обрушивающей стоимость достижения фронтира и работы на нём, что впервые делает жизнеспособными целые новые категории экономической деятельности. Это запускает индустриализацию: фронтир интегрируется в более широкую экономику, и возникают отрасли, которые не могли бы существовать при прежней структуре издержек.

Американский Запад прошёл все четыре стадии. Первые исследователи доказали, что он существует. На протяжении шестидесяти лет караваны фургонов, торговцы мехом и Орегонский путь исследовали его эпизодически. Затем, в 1869 году, Трансконтинентальная железная дорога сомкнулась у Промонтори-Саммит в Юте, обрушив стоимость доступа, и за этим последовала индустриализация половины континента. Один только Закон о гомстедах распределил 270 миллионов акров — площадь больше, чем Франция, Германия, Италия и Испания вместе взятые. Западные рудники давали медь, которой опутали города Америки, золото и серебро, обеспечивавшие её валюту, и лес и говядину, кормившие её промышленную рабочую силу. За последовавшее столетие фронтир накопительно превратился в триллионы долларов реальной экономической ценности и обеспечил физическую основу американского века.

Космос прошёл ту же дугу. «Спутник» доказал, что он достижим. «Аполлон» и «Шаттл» исследовали его по $1,5 млрд за запуск. Затем SpaceX заметила, что материалы ракеты стоят около 2% от продажной цены, вертикально их интегрировала, построила многоразовые ускорители и снизила издержки в 20 раз. Космическая экономика утроилась за последние два десятилетия, достигнув $613 млрд в 2024 году, и, по прогнозам, выйдет на $1,8 трлн к 2035 году.

Оба этих примера — грубые упрощения, но я хочу установить, что экономическая деятельность на фронтире существует даже до индустриализации. Любителей риска пленяет обещание неукрощённого. Но настоящее создание рынка происходит, когда ранняя экономическая деятельность стимулирует и финансирует инфраструктуру доступа, а инфраструктура доступа облегчает создание обычного бизнеса. Индустриализация переводит фронтиры от ограниченных, рискованных, малообъёмных сделок с потенциально высоким ROI к более объёмной, более безопасной деятельности с более низким индивидуальным ROI, но более высоким совокупным выходом.

Сегодня доиндустриальная экономика океана уже огромна. Мы тратим $2,6 трлн в год на судоходство, морскую нефтедобычу, рыболовство, подводные кабели и прибрежные порты. Это на порядок больше, чем была космическая экономика на момент основания SpaceX.

Но экономика океана сильно ограничивает, где мы можем работать, а значит, и размер океанской экономики.

Мы перевозим грузы по поверхности, потому что поверхность — самый дешёвый слой для пересечения и единственный, где работают наши GPS и WiFi. Мы бурим нефть с дорогих стационарных платформ, потому что нефть достаточно ценна, чтобы оплатить вертолёты и двухнедельные ротации экипажей. Мы ловим рыбу в верхней части водной толщи, потому что именно туда дотягиваются наши инструменты, и в результате истребляем запасы.

Короче говоря, мы ограничены самыми легкодоступными частями океана, если только какой-то крайне ценный и достаточно предсказуемый товар не оправдывает более глубокое освоение — как это сделала торговля мехом во время продвижения Америки на запад.

В той мере, в какой мы можем снизить стоимость доступа, мы можем увеличить размер океанской экономики. Нам нужна железная дорога океана. Удивительно, что если $150 млрд деятельности хватило, чтобы запустить железную дорогу для космоса, то $2,6 трлн доиндустриальной экономической деятельности не запустили её для океана уже давным-давно.

Почему мы не построили железную дорогу океана?

Океан даёт отпор

Для индустриализации должны одновременно присутствовать два фактора: подходящая технология и неотложный спрос.

У людей есть лодки очень давно. Ещё в 3000 году до н. э. австронезийцы расселялись по островам Индо-Тихоокеанского региона на парусных лодках вроде этой.

Но океан никогда не делал пересечение своей поверхности лёгким. В эпоху парусов ежегодно терялось, по оценкам, 3–5% судов торгового флота. Вместо того чтобы быть списанными, большинство деревянных кораблей заканчивали карьеру, потерпев крушение, затонув или пропав в море. Со временем мы научились строить более прочные суда. Но даже несмотря на это, самым популярным фильмом 1990-х стал фильм о крушении «великого непотопляемого» «Титаника».

Стюарт Бранд недавно опубликовал Maintenance в Stripe Press. Книгу он решил открыть историей о гонке Golden Globe Race 1968 года — первом одиночном безостановочном кругосветном плавании на парусной яхте. Спонсор гонки, The Sunday Times, не взимал вступительный взнос и почти не установил правил. Морякам просто нужно было выйти из британского порта, обойти земной шар и вернуться в него без остановок.

В гонку вступили девять моряков, и историки в основном сосредотачиваются на трёх из них.

Дональд Кроухёрст, блестящий изобретатель с, пожалуй, самой технологически продвинутой лодкой в гонке, так и не выбрался за пределы Атлантики. Его электроника отказала, корпус потёк, а изоляция сломала его. Он подделывал бортовой журнал, кружил на месте и в итоге шагнул с кормы своего тримарана в море. Его тело так и не нашли.

Бернар Муатессье, самый одарённый моряк во флоте, бросил гонку, несмотря на солидное лидерство. Месяцы в одиночестве в Южном океане убедили его, что он скорее продолжит плыть на Таити, чем вернётся к цивилизации.

Робин Нокс-Джонстон провёл в море 312 дней, и бо́льшую их часть он не плыл, а чинил. Там, где остальные проектировали свои яхты ради технологического превосходства или скорости, Нокс-Джонстон спроектировал свою так, чтобы её можно было чинить:

Готовя SUHAILI к десятимесячному переходу, бо́льшая часть которого приходилась на самые суровые воды мира, он упаковал в свою маленькую лодку все «материалы и инструменты», какие только мог вообразить, что они ему понадобятся, — специальные гаечные ключи для каждой экзотической гайки на лодке; то же самое — отвёртки; парусный мешок, полный игл, гардаманов и шпагата; боцманский мешок со всевозможными скобами, коушами и свайками для управления всеми его стальными тросами; запасной трюмный насос и дополнительную резиновую трубку; 12 ярдов парусины; конопатные долота и хлопок; вдоволь масла, клея и стокгольмского дёгтя; запчасти для всего механического; и медицинские принадлежности для починки самого себя.

Это было верное решение, ведь бо́льшую часть своих 312 дней на воде он чинил. И всё же… «Я понял, что мне всё это страшно нравится», — сказал он позже. И всё-таки это было удовольствие человека, понимающего, что океан находится в постоянном состоянии войны со всем, что люди в него помещают.

Нокс-Джонстон выиграл гонку, «а приз в £5 000 — подарил овдовевшей жене и малолетним детям Дональда Кроухёрста».

Обычно эту историю рассказывают как историю о разных гранях человеческого духа, и она, безусловно, об этом. Но Бранд предпочитает рассказывать её как историю об обслуживании. Вселенная стремится к энтропии, но в открытом море она делает это особенно быстро. Нет на земле среды, которая так настойчиво атакует тех, кто осмеливается бросить ей вызов.

Иными словами, океан — самый трудный фронтир на Земле. Он сражается с вами каждый день, что вы в нём находитесь. Океан не то чтобы хочет с вами сражаться. Просто такова его природа.

Солёная вода — одна из самых коррозионных сред на земле: она проедает сталь, разрушает композиты и атакует каждый электронный компонент, до которого добирается. Поскольку вода радостно протекает сквозь трещины, в итоге она доберётся почти до всего. Северное море, один из самых освоенных океанских регионов на Земле, настолько беспощадно, что одна только коррозия составляет примерно 60% затрат на обслуживание добывающих платформ, а совокупные эксплуатационные расходы за весь срок службы регулярно превышают первоначальную стоимость строительства. Офшорная ветроэнергетика не оправдывает ожиданий, потому что обслуживание стоит в 2–3 раза дороже, чем у наземной, компоненты ломаются чаще, а производительность турбин снижается в среднем на 4,5% в год. Глобальная стоимость морской коррозии доходит до $50–80 млрд в год, и это только для тех конструкций, которые мы вообще удосужились построить.

Затем есть биообрастание (вспомните ракушек): в тот же миг, как вы помещаете что-то в воду, организмы начинают его колонизировать. За считаные недели, без активного обслуживания, чистый сенсор слепнет, а чистый корпус тащит на себе тонны лишнего веса. Офшорная нефтяная отрасль тратит миллиарды в год на борьбу именно с этим. Каждый, кто решает работать в океане, должен стать Робином Нокс-Джонстоном.

Под поверхностью битва лишь обостряется. Давление растёт на одну атмосферу на каждые десять метров глубины. На среднем уровне морского дна вы имеете дело с 370 атмосферами. Всё на подводном аппарате должно быть рассчитано на силы, у которых нет аналога на суше или в космосе и которые непрерывно меняются с глубиной. Космос экстремален, но вакуум — это единая, хорошо изученная инженерная задача. В океане же каждый метр глубже меняет инженерные граничные условия.

До сих пор мы описывали условия хорошей погоды, но океан — место штормовое. Штормы регулярно разрушают специально построенную инфраструктуру: одни только ураганы «Катрина» и «Рита» уничтожили 113 морских платформ и порвали 457 трубопроводов.

В каждом из этих случаев, если только вы не находитесь прямо там, рядом со своим аппаратом, вы вряд ли даже узнаете, когда что-то пошло не так, потому что океан — это коммуникационная пустыня. GPS под водой не работает вообще. Радио- и оптические сигналы проникают примерно на 20 метров, прежде чем вода их поглощает. Акустические сигналы могут уходить дальше, в некоторых случаях на километры, но с мучительно низкой пропускной способностью — примерно в миллион раз медленнее, чем 5G на поверхности. Чтобы обойти эти ограничения, можно соединить аппарат с надводным судном кабелем, но это ограничивает дальность и требует дорогого судна с экипажем сверху — и в этот момент вы по-прежнему застряли в экспедиционной модели.

Океан — это область, которая разрушает всё, что вы в неё помещаете, давит на всё, что вы отправляете в глубину, уничтожает то, что вы прикручиваете к поверхности, и изолирует то, что уцелело.

И это ещё до того, как мы коснёмся колоссального масштаба океана. Так что, даже если вы решите каждую инженерную задачу, перед вами всё равно встанет вопрос, как покрыть область, затмевающую всё, в чём мы когда-либо пытались работать, и при этом бороться с коррозией, биообрастанием, давлением, штормами и коммуникационной пустыней. Ни одно из этого не является непреодолимым, но каждое — это налог. Налог, который сейчас платят толщиной стали, дублирующими системами, $20 000/день за судовое время, окнами мобилизации, страховыми премиями и инженерами, которых приходится отправлять в море чинить то, что нельзя починить с берега.

А вдобавок отрасль, выросшая вокруг этой области, так и не получила того, что получили аэрокосмическая и автомобильная: масштаба, ПО, современных цепочек поставок. Морская индустрия по-прежнему во многом остаётся кустарным бизнесом из заказных деталей и собранных вручную систем. Так что налог вы платите дважды: один раз — физике, и ещё раз — досовременной индустрии, которая выросла, чтобы обслуживать эту физику.

Мы называем это Океанским налогом: нарастающие издержки, которые море — и выросшая вокруг него индустрия — взимают с любого, кто пытается что-либо в нём сделать. Любая существующая океанская компания по сути своей — машина для уплаты Океанского налога.

Так что естественный вопрос: как нам его обойти?

Что потребуется, чтобы индустриализировать океан

Хорошая новость о том, что океан — такая сложная среда, в том, что каждая задача, которую ставит перед вами океан, заодно служит проектным требованием. Если мы решаем эти задачи, мы знаем, какую систему строить.

Океан огромен. Вместо нескольких дорогих, изысканных аппаратов вам нужно много дешёвых.

Это тот же тренд, что мы видели в космосе, — переход от нескольких многомиллиардных коммуникационных спутников к тысячам маленьких и дешёвых. Последнее означает, что сеть может покрывать бо́льшую площадь надёжнее, чем отдельные спутники, а неизбежное повреждение одного спутника не выводит её из строя. Она устойчива. Тот же тренд мы видим и в обороне — с переходом к массовым, расходным дронам вместо нескольких изысканных платформ.

Как и в случае с космосом, трудно осознать, сколько именно пространства нужно покрыть в океане. Цифра в 361 миллион квадратных километров поверхности скрывает, насколько он велик, потому что он ещё и уходит вглубь. Индустриализация требует покрытия по осям X, Y и Z. Океан в среднем глубже двух миль, а его глубочайшие впадины настолько глубоки, что Эверест можно было бы опустить в бездну Челленджера ещё с 2 км запаса над вершиной. Его суммарный объём — порядка 1,3 миллиарда кубических километров, что настолько огромно, что я даже не знаю, что вам сказать, кроме того, что число аппаратов, которые мы помещаем в него каждый год, не имеет абсолютно никаких шансов.

Сегодня весь мировой рынок автономных подводных аппаратов (AUV) производит примерно 1 000 аппаратов в год, и AUV действующих игроков стоят в среднем от $500 тыс. до $5 млн за штуку. Для масштаба: тысяча единиц на весь океан эквивалентна всего 27 аппаратам на все Соединённые Штаты. Представьте, что вы пытаетесь патрулировать все США всего 27 машинами. И это ещё сравнение только по поверхности! Эти аппараты драгоценны, и с ними так и обращаются, а так экономику не построишь.

Мы считаем, что ответ к тому, чтобы сделать океанскую инфраструктуру возможной, — это производство по радикально более низкой стоимости. В Ulysses мы строим AUV всего за $50 000 за единицу — снижение в 10–100 раз по сравнению с наиболее продаваемыми моделями действующих игроков. По такой цене мы и наши клиенты можем мыслить флотами, а не отдельными аппаратами, а флоты, как мы убеждены, и есть та единица инфраструктуры, которую требует океан.

Океан требует, чтобы вы работали на поверхности и под водой как единая интегрированная система.

Как спроектировать аппарат, предназначенный работать и на поверхности, и в глубине океана, когда эти две среды почти полностью обособлены и подчиняются радикально разной физике? Что ж, никак.

Вы проектируете систему, которая справляется с обеими, состоящую из отдельных аппаратов, оптимизированных под каждую. Поверхность — это там, где работают GPS и Starlink, и она не сталкивается с теми же проблемами давления, что нижние слои, поэтому именно там живут связь, топливо, питание и логистика. Но бо́льшая часть работы — под поверхностью, где лежат подводные кабели, дно и морские экосистемы. Вам нужны аппараты, способные идти туда, где работа, и нужны надводные платформы, способные их выпускать, поднимать, заряжать и связывать с остальным миром.

Полностью автономная система — это гораздо более дешёвая система, потому что даже самый дешёвый AUV в мире всё равно дорог, если его спускают и поднимают вручную и для его эксплуатации нужно судно с экипажем. В морской отрасли есть шутка, что «беспилотные» системы беспилотны лишь в том смысле, что люди находятся не на них и не в них, а прямо рядом с ними, пока те работают. Пока людям приходится нянчиться с автономными аппаратами, они не по-настоящему автономны, и достичь масштаба будет невозможно.

Мы спроектировали систему в Ulysses с учётом этих требований. Наш подводный аппарат Mako уходит на глубину и выполняет работу. Наше автономное надводное судно и плавбаза, Leviathan, оснащённое нашей автономной платформой спуска, подъёма и подзарядки, Kraken, остаётся на поверхности и служит соединительной тканью флота: выпускает Mako, поднимает их, подзаряжает их батареи и ретранслирует их данные береговым операторам через спутник. Leviathan — это и самостоятельный рабочий актив, узел в сети осведомлённости об обстановке, способный нести собственные сенсоры и выполнять собственные миссии. Вместе, связанные через Kraken, они образуют единую интегрированную систему, способную постоянно оставаться в море, не отступая в порт.

Подводная среда требует автономности.

Из-за подводной коммуникационной пустыни, которую мы описали ранее, вы не можете управлять подводным аппаратом в реальном времени так, как управляли бы дроном в воздухе. Пропускной способности попросту нет, а задержка сделала бы дистанционное управление опасным и ненадёжным.

AUV должны думать сами за себя. Поскольку речь идёт о больших флотах маленьких, недорогих аппаратов, ни в структуре издержек, ни в самом аппарате нет места для человека-пилота. Каждый AUV должен ориентироваться без GPS, принимать решения на основе того, что видит, избегать препятствий, адаптироваться к меняющимся условиям и выполнять сложные миссии лишь с периодическими сеансами связи.

Это в той же мере вычислительная задача, в какой и программная. В Ulysses мы упаковываем более чем в 100 раз больше бортовых вычислений, чем кто-либо ещё в нашем подводном форм-факторе, — GPU класса дата-центра, работающие внутри AUV. Поскольку мы не можем общаться с нашими аппаратами, они должны быть достаточно умны, чтобы мы им были не нужны.

Индустриализация океана требует и наблюдения, и действия.

Бо́льшая часть океанских технологий останавливается на сенсорах, которые ценны и сами по себе. Однако сенсоры сами по себе не являются промышленной инфраструктурой. Чтобы индустриализировать область, нужно уметь действовать на основе того, что наблюдаешь.

Представьте аппарат, который может только наблюдать. Он плавал бы вокруг, замечал, что трубопроводу нужен ремонт, поднимался бы на поверхность и отправлял сообщение команде людей, которые затем планировали бы и, если позволит погода, садились на дорогое судно, плыли к месту повреждения и отправляли вниз человека или ROV (дистанционно управляемый аппарат) для необходимого ремонта. Этот процесс стоит излишне много времени и денег. И напротив, платформа, способная и наблюдать, и действовать, могла бы и осмотреть, и починить трубопровод — быстро и дёшево. Более постоянный мониторинг к тому же означал бы, что каждый отдельный ремонт, вероятно, окажется проще.

Здесь ключевую роль играет современная робототехника. Флот машин, который мы отправляем в океан, должен уметь манипулировать, вмешиваться и чинить, а значит, ему нужны манипуляторы, инструменты и ловкость, чтобы выполнять осмысленную работу на глубине. Если они на это способны, вы превращаете сенсорную сеть в промышленное присутствие. Это самая трудная часть стека для правильной реализации, но, учитывая наше наследие в посадке морской травы, именно с неё мы и начали.

Океан требует полностью интегрированной системы.

Возможно, читая этот раздел, вы заметили, что каждое требование надстраивается на остальных. Если вам, например, нужны низкие издержки, аппараты должны быть автономными и должны уметь действовать. Как только вы возвращаете людей в уравнение, покрытие и автономность работы падают, а издержки растут. Если вам нужны аппараты, по-настоящему автономные, способные долго оставаться в море и действовать на глубине, вам нужны надводные и подводные аппараты, работающие вместе, чтобы каждый делал то, что умеет лучше всего.

Мы считаем, что именно так и индустриализируется океан, и убеждены, что решение должно выглядеть скорее как сеть Starlink, чем как железная дорога: распределённая сеть скоординированных активов, надводных и подводных, каждый из которых играет свою роль. Вместе они дают вам постоянное покрытие самой трудной области на земле и возможность что-то сделать с тем, что вы найдёте.

Это не новое озарение. Моряки понимали это в теории по меньшей мере несколько десятилетий. Но было две проблемы: это нельзя было построить, потому что лежащие в основе технологии были не готовы, и это было нелегко профинансировать, потому что неотложного спроса на такие возможности не существовало.

За последние пять лет оба этих аспекта изменились.

Почему сейчас?

Пожалуй, нет более важного вопроса, на который может ответить технологический стартап, чем «почему сейчас?». Я уже доказывал ранее, что каждый фронтир индустриализируется, когда сходятся технология со стороны предложения и неотложность со стороны спроса. Для океана это схождение происходит прямо сейчас.

Сторона предложения: Океанский стек

В Cable Caballero, Packy ввёл термин «схождение кривых»: если несколько компонентных технологий улучшаются по экспоненциальным кривым, в то время как архитектуры отрасли остаются замороженными вокруг устаревших допущений, возможно создать возможность для прорыва с лучшим продуктом.

Океан переживает своё схождение кривых прямо сейчас. Четыре внешние технологические кривые пересекли критические пороги в одном и том же окне, примерно с 2020 по 2025 год. Каждое пересечение устранило конкретный барьер, который прежде делал постоянную работу в океане невозможной, а вместе они позволяют полностью переписать то, как человечество может работать в море.

Связь

До Starlink связь в море означала плату свыше $5 000 в месяц за медленные, ненадёжные спутниковые соединения с многосекундной задержкой. Это значило, что любой «автономный» океанский аппарат на деле был просто предварительно запрограммирован и выполнял скрипт без всякой способности адаптироваться в реальном времени.

Starlink Maritime полностью это изменил: он предлагает примерно $250 в месяц за 100+ Мбит/с с задержкой менее 70 миллисекунд — то есть улучшение соотношения цена-производительность в 100 раз примерно за три года.

Starlink даёт вам высокоскоростную, высокоточную видимость того, что делает ваш флот, по цене, которая масштабируется. Раньше вы могли получать тоненький ручеёк сжатых данных через спутниковый телефон. Теперь, если один из ваших аппаратов всплывает или ретранслирует данные через надводную платформу, вы получите полные потоки с сенсоров, видео, состояние аппарата и статусы миссий. Полная картина будет транслироваться в реальном времени оператору, который может сидеть в Дублине или Сан-Франциско. Стоимость тоже помогает: $250 в месяц вместо $5 000 или больше означало, что связь можно разместить на каждом надводном активе флота, что делает возможным координацию сотен аппаратов в пределах целого океанского бассейна. Под водой аппараты могут думать сами за себя, а когда они снова наверху, вы можете увидеть всё, что они видели.

Энергия

Энергия — одно из самых критических связывающих ограничений океанской работы. Аппараты должны оставаться на воде или под водой днями, неделями или бессрочно, а это требует генерации, хранения и эффективного использования энергии способами, которые попросту были невозможны десятилетие назад. Улучшения пришли по всем трём фронтам одновременно.

В генерации стоимость солнечной энергии упала на 75% за десятилетие, и это падение дошло до воды. Надводные аппараты на солнечной и ветровой энергии уже оставались в море бессрочно, на одной лишь добытой энергии. Под поверхностью и помимо солнца энергия волн достигает жизнеспособности, выходя на коэффициенты использования установленной мощности около 90% (против 30–40% для офшорного ветра и 25% для солнца), потому что волны идут круглые сутки.

В хранении плотность энергии батарей удвоилась за десятилетие, со 150 Вт·ч/кг в 2015 году до более 300 Вт·ч/кг сегодня, а стоимость батарейных блоков обрушилась с $1 191 за кВт·ч в 2010 году до $115 за кВт·ч в 2024-м. Как читатели Not Boring прекрасно понимают, рост плотности батарей важен для всего, от дронов до AV, но нигде он не важен так, как под водой: каждый прирост плотности энергии напрямую увеличивает продолжительность миссии. Пять лет назад подводный аппарат на лучших доступных батареях мог делать четырёхчасовые рывки, прежде чем его нужно было поднять и подзарядить. Сегодня удвоенная плотность энергии, кардинально более дешёвые блоки (а значит, можно позволить себе нести больше суммарной ёмкости) и более эффективные моторы и приводные системы вместе делают возможными многодневные развёртывания.

Все эти улучшения дают сложный, накопительный эффект. Каждое имеет значение, но именно их сочетание — больше энергии на килограмм, дешевле на киловатт-час, меньше энергии на километр — преобразует операционную модель из «рывок-и-извлечение» в «развернул-и-поддерживай».

Вычисления и ИИ

Подавляющее большинство подводной работы сегодня по-прежнему выполняется дистанционно управляемыми аппаратами (ROV), привязанными к надводному судну кабелем-пуповиной и пилотируемыми в реальном времени человеком-оператором, смотрящим в экран. ROV идёт туда, куда говорит пилот, видит то, на что смотрит пилот, и делает то, что командует пилот. Это умелая и проверенная технология, но она означает, что каждая подводная операция требует судна с экипажем сверху, поэтому суточные ставки за подводную работу начинаются от шестизначных цифр.

По-настоящему автономные подводные аппараты существуют, но их возможности были узкими. Они могут проходить заранее запрограммированные съёмочные маршруты и собирать данные (сонарное картирование, инспекция трубопроводов, экологический мониторинг), но это по сути работа «только для чтения». Когда же дело доходит до действия на основе найденного — принятия решения, корректировки курса, манипулирования чем-то физическим, — аппарат всплывает, и за дело берётся человек. Океан был областью, где машины могут смотреть, но не думать, и уж точно не действовать.

Это быстро меняется по мере того, как ИИ-обусловленный бум наземных вычислений доходит до воды. Бортовая вычислительная мощность выросла на порядки за последние пять лет, а стоимость инференса на краю стремительно падает. Аппараты теперь могут выполнять детекцию объектов в реальном времени, обходить неожиданные препятствия и принимать критически важные для миссии решения, не всплывая за инструкциями. Тренд движется от «только чтение» к «чтение-запись»: не просто собирать данные, но интерпретировать их и автономно действовать на их основе. Тысяча аппаратов не может иметь по человеку-пилоту на каждый. Им нужно думать самим за себя, и впервые они на это способны.

Моторы и сенсоры

Подводный аппарат по сути своей — это набор моторов, движителей, актуаторов, сенсоров, уплотнений и конструктивных элементов, удерживаемых вместе внутри прочного корпуса. До недавнего времени каждая из этих деталей была заказной, поставляемой специализированными оборонными поставщиками, которые брали соответственно. Это одна из причин, почему AUV действующих игроков, построенные легаси-оборонными подрядчиками кустарными методами производства, стоят так дорого.

Что изменилось недавно — так это то, что смежные отрасли построили для нас новые цепочки поставок. Индустрия коммерческих дронов сделала ширпотребом моторы, ESC и полётные контроллеры. Индустрия EV обрушила стоимость силовой электроники, приводных систем и систем управления батареями. Потребительская электроника сделала высокопроизводительные сенсоры и встраиваемые системы дешёвыми и доступными в изобилии. Packy писал об этом явлении как о современном электрическом техническом стеке: схождении массовых компонентов, которое позволяет строить сложные электромеханические системы за долю того, что они стоили раньше.

Новое поколение океанских аппаратов, построенных на этих цепочках поставок, может производиться в сотни раз дешевле, чем аппараты действующих игроков.

Этот обвал издержек и делает возможной флотовую модель. Мы никак не смогли бы покрыть 361 миллион квадратных километров океана миллионнодолларовыми аппаратами, но можем — пятидесятитысячными. Благодаря этим кривым мы можем сделать дешёвые аппараты достаточно полезными, чтобы их требовалось много, и, производя их в большем количестве, мы сделаем их ещё дешевле и полезнее.

Все четыре эти кривые должны были сойтись, чтобы индустриализация океана стала возможной, и наконец они это сделали. Именно схождение того, что я называю Океанским стеком, делает возможным этот фазовый переход.1

Эти кривые прекрасны, и нам повезло жить во времена, когда столь многие из них сходятся разом. Я вижу нашу роль в том, чтобы соединить Океанский стек в полезные продукты, которые лучше, быстрее, дешевле и совершенно иные по возможностям, чем предыдущие поколения железа.

Сторона спроса: всё, везде и сразу

Какой бы хорошей ни была технология, чтобы достичь масштаба, которого требуют и доступность, и индустриализация, предложение должно встретиться со спросом — и сейчас так и происходит, со всех сторон. Что отличает нынешний момент от любого предыдущего десятилетия — это то, что драйверы спроса независимы друг от друга. Любого из них хватило бы, чтобы оправдать строительство океанской инфраструктуры, но все они ускоряются одновременно.

Подводные кабели

Девяносто девять процентов межконтинентального интернет-трафика проходит через подводные оптоволоконные кабели. Более миллиона километров кабеля уязвимо лежат на дне океана практически без всякого постоянного наблюдения. Сейчас одновременно растёт и спрос на новые кабели, и угрозы для них — как природные, так и преднамеренные.

Во-первых, ИИ движет взрывной рост новых проектов: Meta объявила о Project Waterworth в 2025 году — 50 000-километровом кабеле, охватывающем пять континентов, — самом длинном в истории.

Amazon, Microsoft и Google — все заказывают крупные новые трансокеанские маршруты. Ожидается, что инвестиции в подводные кабели почти удвоятся между 2022 и 2027 годами, причём технологические гиганты теперь контролируют примерно половину рынка.

Во-вторых, эти кабели рвутся от 100 до 200 раз в год из-за случайных повреждений — траулеры, якоря, землетрясения и акулы, — и каждый разрыв требует дорогого, медленного ремонта с судна без всякого постоянного мониторинга в промежутках.

В-третьих, и самое неотложное: преднамеренный саботаж нарастает. В ноябре 2024 года два кабеля в Балтийском море были перерезаны одновременно — соединение Литва — Швеция и 1 200-километровый C-Lion1, связывающий Финляндию с Германией. Месяц спустя, на Рождество, танкер из российского «теневого флота» проволок свой якорь через силовой кабель Estlink 2 и четыре телекоммуникационных кабеля, сократив трансграничную электрическую мощность Эстонии на две трети. НАТО запустило операцию Baltic Sentry в январе 2025 года, направив фрегаты, патрульную авиацию и морские дроны, потому что никаких других средств для обнаружения или сдерживания этих атак не было.

Всего две недели назад Великобритания обвинила Россию в проведении скрытых подводных операций над её кабелями и трубопроводами. Обращаясь к Владимиру Путину, министр обороны Великобритании Джон Хили сказал: «Мы вас видим. Мы видим вашу активность над нашими кабелями и нашими трубопроводами, и вам следует знать, что любая попытка повредить их не будет терпеться и будет иметь серьёзные последствия».

Короче говоря, строится больше кабелей, через них течёт больше ценности, и всё больше злоумышленников узнают то, что акулы знали с тех пор, как люди начали прокладывать подводные кабели: что, при всём предупреждении Хили, они по сути не охраняются и не защищены.

Сегодня мониторинг и ремонт подводных кабелей — это рынок объёмом ~$3 млрд, который, как ожидается, удвоится к началу 2030-х. Это, однако, недооценивает размер возможности, потому что рынок ограничен предложением судов, а не спросом. В мире эксплуатируется что-то около 60 специализированных ремонтных судов по всему миру, а проактивный мониторинг всё ещё в зачаточном состоянии, как и новые подходы к использованию самих кабелей как сенсоров методом, называемым распределённым акустическим зондированием (DAS). Снизьте стоимость предложения — и мы расширим рынок.

Критические минералы

Одна только зона Кларион-Клиппертон в Тихом океане содержит больше кобальта, чем все известные запасы на суше, наряду с полиметаллическими конкрециями, богатыми никелем, марганцем и медью.

По счастливому совпадению, это ровно те минералы, которые EV-батареи, ветряные турбины и ИИ-железо потребляют ускоряющимися темпами. Регулирование, наряду со стоимостью и технологией, удерживало их от добычи, но регуляторная плотина, похоже, даёт трещину. После многих лет застопорившихся переговоров в Международном органе по морскому дну компания The Metals Company форсировала вопрос в 2025 году, подав первую в истории заявку на коммерческую лицензию глубоководной добычи, обойдя ISA целиком через регуляторный путь США, созданный в 1980 году. Считаете ли вы глубоководную добычу ответом или нет, давление с целью получить доступ к этим ресурсам нарастает, а вы не можете добывать, обследовать или хотя бы ответственно мониторить добычу без океанской инфраструктуры, которой пока не существует.

Не стоит и пытаться зафиксировать здесь реальные цифры, потому что область столь молода, а цифры столь велики. The Metals Company оценивает NPV своих первых двух проектов в $24 млрд. Исследование Геологической службы США по полиметаллическим конкрециям прогнозирует, что если глубоководная добыча пойдёт по пути развития офшорной нефтедобычи, то около 35–45% спроса на критические металлы будет поступать из глубоководных рудников к 2065 году. И в полиметаллических конкрециях по всему миру оценивается ценность в $233 трлн, хотя, как и в случае с добычей на астероидах, эти запасы будет трудно достать, а если добыть в масштабе, они должны резко обрушить цены. Для наших целей можно смело сказать, что там, внизу, очень много ценности.

Оборона

Когда мы начинали обсуждать написание этого материала, морская оборона уже была важной темой. Мы все видели график, сравнивающий судостроительные мощности Китая и Соединённых Штатов. Способность производить корабли — традиционные или автономные, большие или малые — будет решающим фактором в любом конфликте между Китаем и США. В идеале эта способность будет также инструментальной в том, чтобы вообще сдержать конфликт.

Однако за последние пару недель вопрос морской обороны стал неотложным. Я пишу это в апреле 2026 года, пока КСИР и Соединённые Штаты сцепились в конфликте из-за того, открывать ли вновь недавно закрытый Ормузский пролив — проход, через который обычно течёт пятая часть мировых поставок нефти. Когда Иран впервые закрыл пролив, танкерный трафик упал на 70%. На поверхности корабли, проходящие через пролив, поражали ракетами, а под поверхностью Иран установил мины. В мрачном подтверждении всего, что мы доказываем в этом материале, Иран оказался не в состоянии выполнить требования президента Трампа пропускать больше кораблей через пролив, потому что он не способен найти мины, которые сам же недавно туда поставил.

В Красном море атаки хуситов вынудили мировое судоходство менять маршрут в обход Африки, добавляя 11 000 морских миль и 10–15 дней на рейс, при стоимости примерно $1 млн на корабль. Контейнерные ставки на маршруте Шанхай — Европа выросли вчетверо. Только за первые шесть месяцев кампании хуситов были нарушены поставки товаров на триллион долларов.

Тем временем Китай строит автономные подводные дроны размером с подлодку с дальностью свыше 18 000 километров, разрабатывает инструменты для перерезания кабелей, работающие на глубине 4 000 метров, и возводит «Подводную Великую стену» из донных сенсоров по всему Индо-Тихоокеанскому региону.

Послевоенный международный порядок фундаментально держался на способности Соединённых Штатов делать океан безопасным для торговли. Эта способность либо уже сломалась, либо ломается — в зависимости от того, кого спросить.

Соединённые Штаты это осознают и вкладывают ресурсы в морское превосходство в современной парадигме. Бюджет Пентагона на 2026 финансовый год выделяет $13,4 млрд на автономные системы. Это первый раз, когда автономность стала собственной бюджетной строкой. Один только ВМФ получает $5,3 млрд — рост на 70% год к году.

Это ещё одна истина об индустриализации фронтиров. Каждый фронтир в истории индустриализировался тогда, когда этого требовала могущественная конкуренция.

Америка двигалась на Запад, чтобы исполнить наше Предначертание судьбы. Мы гнались с Россией к Луне, чтобы добиться превосходства в холодной войне. Стремление индустриализировать океан теперь подпитывается Китаем, Ираном и миром, осознающим тот факт, что Америка больше не способна гарантировать морскую безопасность, на которой держалась мировая торговля со времён Второй мировой войны.

Однако помимо конкретных драйверов спроса есть и нечто более фундаментальное, движущее Океанским Возрождением.

Если взглянуть на размах человеческой истории, в ней есть неумолимое, постоянное стремление преследовать фронтир. Мы извлекаем максимум из всего. Мы находим всё. Технология, капитализм, человеческая изобретательность, креативность и чистое упрямство соединяются, чтобы произвести экстраординарные результаты из доступных нам ресурсов. Каждый фронтир, который можно было индустриализировать, в конце концов был индустриализирован.

Океан — последний фронтир. Технология наконец готова в тот же момент, когда спрос идёт со всех сторон разом. Это произойдёт. Единственный вопрос — кто это построит и как быстро.

Новый Океан

Одно несомненно: действующие игроки не могут возглавить этот переход.

Если не считать воды, океанская индустрия выглядит как любая другая, где доминируют склеротичные старожилы, слишком довольные миром, каким он был. Вы даже узнаете многие из имён.

Среди ведущих подрядчиков морской обороны — такие старые проверенные, как Lockheed Martin, RTX, L3Harris, Leidos и Thales. Они продают всё, от боевых систем до сонарных комплексов и легаси-AUV, часто по модели «издержки плюс». Судостроители, такие как HII, General Dynamics Electric Boat, BAE Systems Maritime, Kongsberg и большая корейская тройка верфей, выпускают корпуса по многолетним контрактам, тоже по схеме «издержки плюс». Затем есть компании, о которых вы, вероятно, никогда не слышали, — ведущие подрядчики подводных услуг вроде Fugro, DOF, Oceaneering, Subsea 7 и ASN, которые гоняют тысячи судов в формате кампаний для нефтяных мейджоров и телекомов.

Между действующими игроками океана сотни тысяч людей генерируют десятки миллиардов долларов в год, и каждый их цент организован вокруг допущения, что океан дорог и таким и останется. Можно простить им работу так, словно ничего не изменится, ведь именно так покупают их клиенты.

Это хрестоматийная Дилемма инноватора.

Мысль Кристенсена в том, что старожилы терпят неудачу, делая всё правильно для своих лучших клиентов. Здесь лучшие клиенты океанских старожилов (флоты, нефтяные мейджоры, телекомы, судоходные компании) консервативны, не склонны к риску и требовательны. Им нужны проверенные, экипажные, основанные на кампаниях услуги с резервированием по военным стандартам и строгими SLA. Платформы с приоритетом автономности и ценой под масштаб пока этим требованиям не отвечают. Поэтому старожилы рационально продолжают вкладываться во флоты, которыми уже владеют, чтобы защитить свою маржу и лучше обслуживать своих лучших клиентов.

К тому времени, как новая когорта станет достаточно хороша, чтобы иметь значение, у старожилов будет десятилетие невозвратных издержек в экипажных судах, специализированная рабочая сила, которая никогда не выпускала автономный стек, сеть поставщиков по военным стандартам, неспособная развернуться, и целая организация, каждый стимул которой указывает на существующий бизнес. Старожилы проигрывают не потому, что глупы, и даже не потому, что не слушают рынок. На самом деле они слишком пристально слушают нынешний рынок.

И снова космос — образцовый пример. Пятьдесят лет запуски принадлежали небольшой когорте ведущих подрядчиков «издержки плюс» — Lockheed, Boeing и Northrop Grumman, — чья экономика зависела от одноразовых ракет, государственных контрактов и дефицита. Затем появилось новое поколение, посмотрело на ту же физику и решило, что если вертикально интегрировать цепочку поставок, строить под многоразовость и закладывать в цену масштаб, а не дефицит, всё меняется. У этой когорты, возглавляемой SpaceX и включающей Rocket Lab, Astranis, Planet Labs, Relativity, Varda, K2 и слишком многих, чтобы все перечислить, теперь есть имя: New Space. По мере того как стоимость килограмма на орбиту падала более чем на порядок, целые отрасли, включая наблюдение Земли, спутниковый IoT, широкополосный доступ через группировки и даже космические лекарства, энергию космических лазеров и орбитальные дата-центры, стали возможными и потенциально прибыльными.

То же самое происходит в океане прямо сейчас.

Новое поколение компаний перестраивает океан с первых принципов. Они работают меньше как современные версии ржавых старожилов океана и больше как компании New Space, которым случилось работать в солёной воде, а не в вакууме.

Хотя каждая из этих компаний своя, у них, как правило, есть некоторые общие черты:

Вертикально интегрированы, а не на субподряде.Автономны по своей природе, а не «экипаж сначала, автономность прикручена сверху».Определяются программно, а не заморожены в железе.Построены на коммерческих цепочках поставок (моторы дронов, батарейные блоки EV, вычисления класса Jetson), а не на заказных военных стандартах.Цена под масштаб, а не под дефицит.

Мы называем эту когорту Новым Океаном.

Как и с любой картой рынка, есть множество способов разрезать и разложить наших коллег — океанских стартапов, но самый простой — сгруппировать их в три корзины: инфраструктура, платформы и аппараты, и вертикальные приложения.

В основании — Инфраструктурные компании, которые обеспечивают Океанский стек. Это компании, которые сгибают кривые, на которых едут все остальные.

Starlink провёл высокоскоростной, низколатентный канал к каждому квадратному метру океана по цене недельной привычки к Uber. Panthalassa будет генерировать постоянное электричество в море из энергии волн — морского возобновляемого источника, который работает всю ночь с куда более высокими коэффициентами использования мощности, чем солнце или ветер.

Karpowership уже эксплуатирует сорок плавучих электростанций, поставляющих 7,5 гигаватта на нескольких континентах, доказывая, что энергоснабжение в море может быть мобильным и подстраиваться под спрос.

Armada разворачивает полноценные вычислительные кластеры в море, привозя дата-центр к данным с почти бесплатным охлаждением от самого океана. Kraken Robotics строит сонар с синтезированной апертурой, который превращает дешёвый AUV в платформу картирования съёмочного качества. Каждая новая возможность, которую предоставляет один из инфраструктурных игроков, — это возможность, которую остальной Океанский стек может подключить и использовать.

В середине стека — Платформы, или Аппараты. Эти компании, включая Ulysses, пользуются инфраструктурным слоем и обеспечивают вертикальные приложения. В совокупности это и есть железные дороги индустриализации океана.

Над водой Saildrone прошёл более двух миллионов автономных морских миль по океанам мира на одной лишь солнечной и ветровой энергии. Они — доказательство того, что постоянное присутствие на поверхности без людей и ископаемого топлива является операционной реальностью.

Saronic перестраивает американское судостроение вокруг автономных надводных судов для обороны, атакуя тот же разрыв в мощностях, который держит ВМФ США в зависимости от корпусов десятилетней давности. Blue Water Autonomy проектирует 190-футовые безэкипажные военные корабли класса Liberty с чистого листа. Эти корабли были бы крупнее любого USV на плаву сегодня и построены для открытого океана, а не для прибрежной полосы.

Regent электрифицирует прибрежный транспорт с помощью полностью электрических морских планеров, которые скользят над водой быстрее парома и не нуждаются в аэропорте. Poseidon Aerospace поднимает в воздух автономные грузовые самолёты, чтобы перевозить грузы через океанские бассейны за долю стоимости контейнеровоза и за долю времени самолёта.

Navier строит электрические лодки на подводных крыльях, которые используют на 75% меньше энергии, чем традиционные корпуса. Arc переосмысливает то, как лодки вообще строятся: с приоритетом электричества, от корпуса вверх, спроектированные под современное производство, а не унаследованные от эпохи сгорания. Помимо своей электрической спортивной лодки (которая невероятно весела, быстра и тиха), Arc теперь выходит на коммерческие буксиры на той же электрической платформе.

Под поверхностью Anduril с её дивизионом Dive производит большой AUV Dive-LD и ведёт австралийскую программу Ghost Shark, привнося майндсет defense-tech в подводную войну.

В сенсорном слое Andrenam вплетает недорогие гидроакустические буи с ИИ в постоянные сети осведомлённости о морской обстановке, связывая воедино распределённую решётку прослушивания от поверхности до дна. Sofar Ocean делает нечто похожее для наблюдения за океаном, эксплуатируя крупнейшую в мире частную сеть океанских сенсоров и превращая данные о волнах, погоде и течениях в реальном времени в платформу, на которой может строить остальной стек.

С современной Инфраструктурой и Платформами новые Вертикальные приложения становятся экономически целесообразными.

The Metals Company и Impossible Metals доказывают, что дно океана хранит самый чистый путь к критическим минералам, которых требует энергопереход. TMC подаёт первую в истории коммерческую лицензию на глубоководную добычу, а Impossible строит роботов, которые избирательно собирают конкреции с дна, а не пылесосят его.

Shinkei Systems использует робототехнику и компьютерное зрение, чтобы автоматизировать древний японский метод забоя икэдзимэ. Они ставят свои машины прямо на рыболовные суда, чтобы мгновенно, гуманно и точно убивать рыбу, устраняя стрессовую реакцию, которая ухудшает бо́льшую часть мирового дикого улова, и втрое увеличивая срок его хранения.

Карта рынка Нового Океана сегодня выглядит платформо-тяжёлой, потому что именно так и выглядят новые фронтиры на этой стадии. Платформы всегда появляются рано. Но даже среди сегодняшних платформ, как нам кажется, чего-то всё же не хватает. Каждая компания на этой карте решает критический срез, но чтобы по-настоящему индустриализировать океан — превратить его из области кампаний и экспедиций в область систематической, повторяемой, экономически продуктивной работы в масштабе, — нужно, чтобы все эти части работали как одна интегрированная система: постоянные надводные и подводные аппараты, автономность на краю, связь в реальном времени и способность действовать. Нужен весь стек в одном.

Это и есть наш тезис в Ulysses, и именно это мы строим.

Мы всегда считали, что океан — самый бесхозяйственно управляемый ресурс Земли и что, будь у него инструменты получше, это преобразило бы общество. Мы посмотрели, как SpaceX подошла к космосу — ставка на вертикальную интеграцию, ставка на цену под масштаб, а не под дефицит, отказ принять, что физика области оправдывает легаси-базу издержек, — и решили, что океану нужен кто-то, готовый применить тот же подход. Наша ставка в том, что если строить весь стек вместе, как одну автономную систему, можно резко обрушить стоимость работы в океане.

Мои сооснователи и я думаем об этой возможности через единую управляющую метрику: стоимость работы в океане, которую мы определяем как стоимость активной операции на одном квадратном километре океана в течение одного месяца ($/км²-месяц).

Мы считаем, что океан — это ограниченная экономика, жёстко лимитированная доступными для работы в нём инструментами. У каждой ограниченной экономики есть управляющая метрика — одно число, которое, если его сдвинуть, тянет за собой всё остальное. Для космоса это были $/кг на орбиту. Для океана это стоимость работы в океане.

Эта стоимость сегодня неоправданно огромна: покрытие сколько-нибудь значимой площади океана методами действующих игроков (экипажные суда, операции в формате кампаний, шестизначные суточные ставки) обходится в миллионы долларов в месяц. Если мы сможем её обрушить, мы сделаем экономически жизнеспособным мониторинг кабелей, обследование минеральных месторождений, управление рыболовством, патрулирование судоходных путей и сотню вещей, о которых пока никто не подумал, — в масштабе, который прежде был невозможен.

Океанская экономика сегодня — $2,6 трлн, построенная почти целиком на транзите, добыче и прибрежной смежности. Представьте, чем она станет, когда вы действительно сможете позволить себе работать в океане — постоянно, в масштабе. Мы очень рано на кривой издержек.

Мы обрушиваем стоимость работы в океане двумя способами: по OpEx и по CapEx.

По OpEx мы интегрируем надводные и подводные аппараты в единую автономную систему, убирая экипажное надводное судно, которое и определяет бо́льшую часть операционных издержек действующих игроков. Наша надводная платформа Leviathan выпускает, поднимает и подзаряжает наши подводные аппараты через нашу автономную платформу спуска, подъёма и подзарядки Kraken — не возвращаясь в порт и не требуя экипажа из 80–150 человек на борту.

По CapEx мы проектируем и производим аппараты сами. Наш подводный аппарат Mako — это модульный AUV, который начинается с $50 000 за единицу, против $500 тыс.–5 млн за AUV действующих игроков. Он несёт больше бортовых вычислений, чем любой малый или средний AUV на рынке, и мы строим под чтение-запись, а не только под чтение: эти аппараты спроектированы под робототехнику с самого начала, а не только под сбор данных. Модульная конструкция означает, что мы и наши клиенты можем переконфигурировать один и тот же аппарат под совершенно разные миссии за минуты.

Мы глубоко вертикально интегрированы, потому что вынуждены. Существующие цепочки поставок и производители компонентов для океанского железа медленны, дороги и не приспособлены для масштаба. Поэтому мы проектируем и собираем многие из наших сенсоров своими силами, мы сами ведём производство, мы сами делаем монтаж печатных плат, мы разрабатываем всё своё ПО от автономного стека до промежуточного слоя, и мы постепенно заводим под собственную крышу всё более сложные компоненты (навигационные системы, продвинутые сенсоры, моторы). И мы убеждены, что лучший способ захватить ценность от обрушения стоимости работы в океане — это продавать саму работу: мы эксплуатируем эти аппараты для клиентов как сервис, продавая результаты, а не железо.

Построй флот, разверни флот, продай покрытие.

Спрос на данный момент подтвердил наш тезис. Только в этом месяце один крупный коммерческий клиент запросил сеть из 10 000 аппаратов, эксплуатируемых как сервис. Другой запросил не менее 1 000. Мы никогда прежде не видели таких цифр, и они продолжают расти. Я вполне ожидаю, что этот год станет годом, когда спрос превзойдёт нашу способность поставлять, и наши вызовы сместятся от создания рынка к производству и масштабированию.

Масштаб, в конце концов, — это то, что потребуется, чтобы по-настоящему индустриализировать океан.

Как выглядит индустриализированный океан

Мы провели в этом эссе много параллелей между океаном, американским Западом и космосом. Мы ожидаем, что и дальше будет много сходств между теми историями и той, что разыграется в море. Постоянная инфраструктура заменит эпизодические миссии, и она позволит новым типам бизнеса работать в большом объёме по доступным ценам. Управление заменит беззаконие, потому что у этих бизнесов будут активы, которые им надо защищать.

У космоса и океана одна и та же проблема старожилов. Их старожилы заинтересованы сохранять всё как есть, что проявляется как большой разрыв между ценой и физикой, или то, что Илон Маск называет «индексом идиота». Цены слишком высоки для всех, кроме самых прибыльных или равнодушных к прибыли сценариев применения. Та же стратегия победы над старожилами применима к обоим: вертикально интегрироваться и схлопнуть цепочку поставок, и продавать то, что раньше было дорогим железом, как доступный сервис.

Но океан уникален. Там, где космос вдохновляет на научную фантастику, океан вдохновляет на поэзию. И у океана есть структурные преимущества, которых нет у космоса.

Океанская экономика уже в семнадцать раз больше, чем была космическая экономика в свою точку перелома. Океан содержит физические ресурсы (минералы, энергию, белок), доступ к которым (или само нахождение которых) в космосе нам пока не удался. И регуляторная среда — самая дозволяющая из всех фронтиров: международные воды начинаются в 12 морских милях от берега, и за их пределами нет эквивалента FAA. Океан — это место, где бродят современные ковбои.

Самое захватывающее в работе среди ковбоев — то, что трудно предсказать, как именно всё сложится. Но у меня есть несколько мыслей и предсказаний.

Постоянная автономная инфраструктура заменит эпизодические кампании. Флоты автономных аппаратов будут непрерывно работать по океанским регионам, оставаясь там так же, как спутники Starlink на орбите. Стыковочные и зарядные станции создадут подводные и надводные логистические сети. Энергетические узлы будут собирать энергию волн и солнца. Вычислительные кластеры будут плавать в море. Инфраструктура океана будет сетевой, а не физически связанной, но от этого не менее постоянной.

Управление ресурсами перейдёт от слепого к точному. Рыболовство эволюционирует от слепого вылова к точному управлению, со встроенной оценкой запасов в реальном времени, целевым выловом и устойчивыми уловами в масштабе. Добыча минералов на морском дне станет жизнеспособной при должном мониторинге. Мы будем добывать из самого океана в промышленном масштабе, бережно распоряжаясь его ресурсами. Ресурсы были там задолго до нас, но лишь сейчас люди разгадывают экономику управления ими и доступа к ним с помощью технологий — как мы когда-то с великим успехом сделали с сельским хозяйством в Зелёной революции.

Управление последует за инфраструктурой и экономикой. Солнечный свет — лучший дезинфектант, говорят они, а они ещё даже не видели, что солнечный свет делает с поверхностью, покрытой солёной водой. Эпоха беззакония закончится через лучшую видимость. Плохие парни не смогут ловить рыбу незаконно, если хорошие парни смогут отслеживать каждое судно, не смогут резать кабели, если маршруты патрулируются, и не смогут сбрасывать отходы, если химия воды под мониторингом. Дикий Запад усмирился, когда железная дорога привела людей и их экономические интересы. В более общем смысле беззаконие заканчивается, когда постоянная инфраструктура приносит видимость, а экономика производит нечто, что людям выгодно защищать.

Инфраструктура породит инфраструктуру. Автономные аппараты создадут спрос на энергетические узлы, которые позволят более долгие миссии. Более долгие миссии будут генерировать больше данных, что создаст спрос на сети связи. Каждый слой будет делать следующий слой жизнеспособным и необходимым в большем масштабе.

Коммерческая активность обгонит военные расходы. Оборона всегда — ранний клиент для фронтирной инфраструктуры. Прежде чем Золотая лихорадка превратила его в коммерческий хаб, Сан-Франциско начинался как католическая миссия и военный форт, Президио; сегодня район Залива генерирует $1,4 трлн ВВП и занял бы шестнадцатое место среди крупнейших экономик мира, будь он страной. Как военные форты предшествовали коммерческим городам на Западе, военные спутники усеяли небо до телекоммуникационных. Военных больше заботят возможности, чем стоимость, поэтому они могут раскачивать рынки прежде, чем сойдётся экономика. Но, как всегда, коммерческий рынок со временем затмит оборону — через мониторинг кабелей, офшорную энергетику, рыболовство, судоходство и ряд неизвестных, но неизбежных сценариев применения, которые всегда возникают, когда издержки падают.

Возникнут новые отрасли, которые сегодня никто не может предсказать. Я тут немного хитрю, потому что так бывает каждый раз. Самые ценные бизнесы, возникающие из индустриализации фронтира, часто оказываются теми, до которых люди додумываются, лишь когда у них появляется время повозиться с новыми возможностями руками. Не случайно непропорционально большое число богатейших людей в истории (Вандербильт, Карнеги, Рокфеллер, Маск) построили инфраструктуру доступа ровно в нужный момент, а затем создали новые рынки вокруг новых возможностей, которые они принесли в мир.

При этом мы можем вообразить некоторые конкретные возможности, включая, но не ограничиваясь: управляемое рыболовство в масштабе; добычу критических минералов с должным экологическим мониторингом; постоянную осведомлённость о морской обстановке, продаваемую как подписка; автономное судоходство и более умную логистику; океанскую энергетику в промышленном масштабе; офшорные вычисления, питаемые энергией океана и охлаждаемые морской водой; подводную акустическую и оптическую сеть связи (подводный эквивалент Starlink), соединяющую каждый аппарат и сенсор в воде; постоянный наблюдательный слой океана (подводный эквивалент Planet Labs), непрерывно картирующий океан в трёх измерениях; систематическое научное исследование тех 99,9% глубоководного дна, которое никто никогда не изучал.

На дне океана, по оценкам, лежит три миллиона затонувших кораблей, большинство из которых так и не найдено, в совокупности несущих миллиарды долларов сокровищ и несчётные тайны человеческой истории. И мы, возможно, наконец воплотим мечты наших родителей и дедов о постоянных океанских поселениях (систидинг, серьёзно: я думаю, это реально могло бы заработать в ближайшее десятилетие при правильной поддерживающей логистике, связи и энергоинфраструктуре). Новая Атлантида близка.

Масштаб того, что открывается, когда вы обрушиваете стоимость постоянного присутствия в океане, трудно переоценить. Океанская экономика сегодня построена на транзите, добыче и прибрежной смежности, и она уже стоит триллионы. Представьте, что произойдёт, когда вы добавите постоянную инфраструктуру, мониторинг по всей области, энергию в воде, автономную логистику, подводную связь и непрерывный наблюдательный слой, покрывающий 70% планеты. Новая экономика затмит старую. Мы просто пока не видим бо́льшую её часть, и это ровно то, чего и следовало ожидать на этой стадии.

Мы возвращаемся к вопросу в сердце моей миссии. Что индустриализация означает для здоровья самого океана?

Бытует широко распространённое допущение, что экономическая активность в океане и экологическое здоровье находятся в противоречии и что индустриализация означает эксплуатацию. Я считаю, что к истине ближе обратное.

Как ни парадоксально, со всей этой экономической активностью мы получим природоохрану, которая действительно работает, практически бесплатно.

Технологии, которые индустриализируют океан, — это те же технологии, которые впервые делают возможной настоящую природоохрану.

Рассмотрите состояние охраны океана сегодня. Морские охраняемые районы покрывают на бумаге примерно 8% океана. На практике многие из них — «бумажные парки», без всякого правоприменения и мониторинга. Мы защищаем океан, проводя линии на картах и надеясь, что люди их уважают. Я знаю это, потому что работал в морских охраняемых районах на обоих побережьях Австралии и США. Могу сказать вам, что это не работает по той же причине, по которой защита Амазонии не работала, пока Бразилия не запустила оповещения о вырубке в реальном времени в 2004 году, после чего вырубка Амазонии упала на 70%. Именно видимость и сделала разницу. Нельзя сохранить то, чего не видишь.

Постоянная океанская инфраструктура даёт вам эту видимость, а также способность вмешиваться. Мы не узнаем, что возможно, пока не поэкспериментируем с правильным оборудованием и измерением.

Рассмотрите историю Расса Джорджа.

В 2012 году Джордж, калифорнийский предприниматель, попробовал один из самых смелых и спорных экспериментов в истории океанской науки. Он решил воплотить работу, теоретически обоснованную спорным океанографом Джоном Мартином, отцом идеи под названием «удобрение океана железом». Несколькими десятилетиями ранее Мартин встал на научной конференции и заявил: «Дайте мне полтанкера железа, и я устрою вам ледниковый период».

Гипотеза Мартина состояла в том, что железо удобряет океанский планктон, который размножается и поглощает огромные количества CO₂. Это затем кормит основание морской пищевой цепи, что, если делать в масштабе, могло бы изменить климат планеты и восстановить рыбные запасы. Он умер, не успев толком это проверить.

В 2012 году Расс Джордж подхватил его работу и убедил деревню коренного народа на Хайда-Гуаи, отдалённом архипелаге у побережья Британской Колумбии, вложить $2,5 млн в эксперимент. Он загрузил 100 тонн сульфата железа на рыболовное судно и сбросил его в Тихий океан примерно в 200 милях от берега.

И, ей-богу, он это сделал. Спутники NASA подтвердили цветение планктона, покрывшее 35 000 квадратных километров — площадь настолько большую, что её было видно из космоса. В следующем году ход горбуши вернулся в количестве 226 миллионов рыб — крупнейший ход в истории Канады.

Научный истеблишмент потерял рассудок. Исследователи оспаривали причинно-следственную связь. Environment Canada исполнило ордера на обыск его офиса. Канадское правительство расследовало Джорджа за нарушение международных конвенций о сбросе. ООН ввела мораторий на удобрение океана.

Никто из его оппонентов не утверждал, что идея была ошибочной, и даже что она не сработала. Проблема была в том, что никто не мог проверить, что же на самом деле произошло. Не было постоянного мониторинга, чтобы измерить полный эффект цветения, не было способа отследить последующие последствия во времени и пространстве и не было возможности скорректировать вмешательство по мере изменения условий.

У Джорджа были гипотеза и бюджет, но он вмешивался вслепую. Один предприниматель-одиночка с рыболовным судном произвёл то, что выглядело как одно из самых успешных экологических вмешательств в истории, и никто не мог этого доказать, поэтому никто его и не воспроизвёл.

Теперь представьте тот же эксперимент в полностью оснащённом приборами океане. Автономные аппараты мониторят цветение в реальном времени по всей его протяжённости. Сенсоры непрерывно отслеживают уровни питательных веществ, кислород, pH и индикаторы биоразнообразия. Способность видеть, как развиваются непреднамеренные последствия, и реагировать прежде, чем они каскадно разрастутся. Данные в реальном времени, текущие к учёным и регуляторам, которые могут оценивать вмешательство по мере его развёртывания, а не годы спустя по фрагментарным спутниковым данным. Удобрение железом — лишь один пример. Целевое восстановление рифов, удаление инвазивных видов, реагирование на загрязнение, управляемое восстановление дикой природы — это те виды активного руководства, которые становятся возможными, когда вы действительно можете видеть, что происходит в океане, и реагировать на это. Проблема никогда не была в самой идее активного управления океаном. Проблема была в попытке делать это без инфраструктуры, чтобы замкнуть петлю обратной связи.

Та же петля обратной связи «ощути-вмешайся-измерь-скорректируй», которой не хватало эксперименту Джорджа, — это ровно то, что обеспечивает постоянная инфраструктура.

Двойное назначение океанской инфраструктуры могло бы заставить всё это работать. Те же аппараты, что мониторят подводные кабели, будут собирать экологические данные. Те же платформы, что обеспечивают офшорную энергетику, будут измерять химию океана. Те же сети связи, что соединяют автономные флоты, будут передавать научные данные. Неэффективно строить одну систему для коммерции и другую для природоохраны, когда обе можно запустить на одной системе.

Экономический рост и здоровье биоразнообразия могут и должны быть подлинно симбиотичны. Рыболовная отрасль выигрывает от здоровых запасов, которые требуют мониторинга. Офшорная энергетика выигрывает от точных данных об океане. Страховая отрасль выигрывает от более совершенных климатических моделей. Каждый коммерческий сценарий применения генерирует данные, которые улучшают наше понимание океана, а лучшее понимание ведёт к лучшему руководству. Нам по-прежнему нужно уважать океан как живую систему, и будут трудные решения о том, где и как работать, но нам нужна способность решать. Добродетельный цикл работает, только если инфраструктура в воде.

Я не наивен на этот счёт. Есть реальные риски. Плохо управляемая добыча может повредить хрупкие экосистемы. Возросшая активность в прежде нетронутых районах несёт возможность загрязнения. Геополитическая конкуренция за океанские ресурсы могла бы скорее обостриться, чем стабилизироваться. То, что у международных вод нет эквивалента FAA, — это возможность, но это и пробел в управлении, который придётся заполнять по мере роста активности. Чтобы сделать это правильно, требуется ровно тот постоянный мониторинг и видимость в реальном времени, которые обеспечивает океанская инфраструктура. Лучший аргумент за то, чтобы строить инфраструктуру, в том, что без неё ресурсы океана будут и дальше эксплуатироваться слепо и неустойчиво теми, кто уже может позволить себе там находиться.

Когда вы исправляете стоимость постоянной работы в океане, вы исправляете всё, что находится ниже по течению от неё. Природоохрана, коммерция, оборона, наука и открытия — все упираются в одно и то же ограничение. Если мы его уберём, мы сможем разблокировать их все.

Мы должны вернуться на Великий синий фронтир

Берри Кэннон погиб на 610 футах, дыша гелием в темноте, потому что кто-то забыл заполнить поглотитель. Это был 1969 год. Это было лучшее, что мы могли тогда сделать.

Сегодня мы можем сделать гораздо лучше. Технология существует, чтобы строить постоянную автономную инфраструктуру по всему океану, не отправляя людей в бездну. Но смысл этого эссе не в том, что мы наконец можем сделать это безопасно. Смысл в том, чтобы убедить вас, что нам вообще нужно это сделать.

У нас теперь есть средства, чтобы покорить Великий синий фронтир и сделать то, о чём мечтали наши деды. Фронтиры важны. Их покорение важно. Не только экономически, хотя экономический довод экстраординарен, но и по тому, что они делают с нами и, шире, с душой цивилизации. Их преследование зажигает огонь в сердцах людей, который ведёт к цивилизационному величию.

Каждая великая эпоха прогресса соответствовала активному фронтиру. У Ренессанса была Эпоха великих географических открытий. У двадцатого века — авиация, затем космос. Когда есть куда новое идти, лучшие умы строят к нему. Когда некуда — эта энергия обращается внутрь. Она оптимизирует. Она судится. Она дерётся за то, что уже существует. Думаю, мы все это чувствовали. Подкрадывающееся ощущение, что великие приключения позади. Что лучшее, на что мы способны, — сделать то, что у нас есть, чуть эффективнее.

Цивилизация в этом отношении очень похожа на акул. Многие виды акул (например, белые, мако, китовые) погибают, когда перестают плыть. Им нужно движение вперёд, чтобы насыщать кислородом жабры. Остановись — и они задохнутся. С людьми так же. Без движения вперёд мы застаиваемся, а застой — это разновидность смерти.

Океан — это ответ на этот застой. Он был там всё это время, покрывая 70% планеты, по большей части неизведанный, едва тронутый, безмерно богатый. Мы картировали его поверхность и решили, что хватит. Мы бурили сквозь него и назвали это промышленностью. Мы ловили из него рыбу и назвали это экономикой. Но мы так и не вошли в него по-настоящему и уж точно никогда не строили инфраструктуру, чтобы остаться, бережно распоряжаться и использовать его полный потенциал

Последний великий фронтир на Земле — не позади нас. Он под нами.

Я вырос, прыгая с пирса в Гарреттстауне, вытаскивая крабов из приливных луж, выходя в море на лодке с отцом ловить макрель. Я любил океан прежде, чем понял его, прежде чем смог бы рассказать вам что-либо о технологических кривых, управляющих метриках или стоимости постоянного присутствия. Я просто знал, что там, внизу, есть нечто, что стоит узнать. Я и сейчас в это верю. И теперь мы наконец можем пойти и выяснить.

Приходите строить это с нами. Нет приключения больше, чем заселение фронтира.

Уилл О'Брайен — сооснователь и президент Ulysses Maritime Technologies, океанской компании, строящей флоты автономных подводных и надводных аппаратов для решения самых критических задач в океане.

Спасибо Уиллу за то, что поделился своими знаниями, Бадалу — за мою любимую обложку на сегодня, и всем океанским исследователям, погребённым под волнами.

На сегодня всё. Мы вернёмся в ваш почтовый ящик завтра с очередной Weekly Dose.

Спасибо, что читаете,

Packy

Примечание: кривые могут немного отличаться от The Electric Slide, потому что здесь измеряются конкретные компоненты, которые могли бы использовать океанские компании, и потому что в случае батарей старт с 2010 года, а не раньше, даёт возможность использовать один канонический источник данных по стоимости блоков. Впрочем, все кривые указывают в одном направлении.